[главная :: сценарии.мизантропии :: два в одном]




Кира Муратова. Два в одном. 2006

Режиссерский сценарий Киры Муратовой
по новеллам Евгения Голубенко «Монтировщики»
и Ренаты Литвиновой «Встреча с женщиной жизни»

Камера с театральной сцены смотрит в глубину зрительного зала. Центральная дверь в партер отворяется. Входит монтировщик Витя Уткин. Читая монолог Гамлета, проходит по залу, склоняется в оркестровую яму; включает в ней свет.

Витя Уткин обращается к какому-то человеку едва различимому в полумраке на сцене, ворчит по поводу отсутствия лесенки в оркестровую яму:

— Ты убрал? Зачем убирать лесенку?

Мы видим на сцене странно застывшее лицо человека. Оно перекрыто прозрачной тканью.

Витя спрыгивает в оркестровую яму. Начинает переодеваться. Мелькают отдельные части тела, перегороженные пюпитрами. То живот виден, то рука, то оставленные на пюпитре ноты, надкусанное яблоко, очки. Витя жует найденное яблоко и хлеб. Вытирает руки платочком. Перемежает актерский монолог ворчанием, обращенным к смутному силуэту на сцене.

— Набухался… Лесенку убрал… Лесенка ему мешала…

Витя находит искусственный цветок — лилию. Прячет в карман. Выключает свет в оркестровой яме, уходит сквозь дверцу в соседнее помещение под сценой.

Дверца хлопнула, и дуновение воздуха шевелит вуаль на странном лице на сцене. Свет меняется и гаснет.

Витя в помещении под сценой. Включает свет. Тут беспорядочно прислоненные к стенам театральные реквизиты. За сеткой целое куриное хозяйство. Витя бросает курам крошки, говорит:

— Цып-цып-цып, мои кисаньки!

Витя поднимается по лабиринтам и лесенкам на сцену, попутно всюду включая освещение.

На сцене, на приспущенном штанкете, — повесившийся человек, смутный силуэт и лицо которого видны были раньше.

Витя Уткин с перепугу выключает свет. Снова включает. Опускает штанкет с повесившимся.

Это актер в костюме средневекового принца или герцога. На лице грим.

Витя спускает его на пол. Подходит. Ослабляет петлю. Освобождает голову.

Костюм принца белоснежен. Сплошные кружева, шелк, бархат, бантики. В неестественной позе, с болезненно перекрученной, закрывающей лицо рукой лежит бедняга.

Витя хочет поправить позу лежащего, придавая ему более благообразный вид. Поблескивает на руке кольцо. Витя пробует его снять. Вросло. И пальцы распухли. Витя наступает ногой на кольцо, руками тянет за предплечье — не получается никак…

Уборщик Бориска уже несколько минут наблюдает за этой возней. Сначала сверху, с галереи, потом спускается на сцену.

— Витек, ты с мылом попробуй. С мылом всегда снимается. Вон мыло лежит.

Витя, вздрогнув, испуганно отбрасывает руку.

— Я ничего не делаю. Он висит. Я его снял. Зачем ему висеть?

Б о р и с к а. Ну и напрасно. Так не делается. Незачем было его снимать. Сейчас милиция приедет. Я позвонил. До их приезда ничего нельзя трогать. Про колечко я всем расскажу. Как ты колечко снять хотел. А у меня, смотри, какое колечко! Смотри!..

Витя Уткин и Борис-уборщик некоторое время обмениваются невразумительно-казуистическими репликами по поводу показаний, которые предстоит давать милиции, следователю; про глумление над трупом и мародерство, про разные статьи закона… Их диалог затухает, увязнув в своей бестолковости.

Появляется Фаня. Склоняется над повесившимся актером.

Ф а н я. Интересный мужчина. Так неприятно. Даже не верится… Витенька, вы здесь вчера, когда работали, цветок не находили? Цветочек… Вечно эти актеры бросают так, что потом и не найти.

В и т я. Нет, не находил.

Ф а н я. Ну, Витенька, ты же хороший, посмотри. Может, найдешь.

В и т я. Нет.

Ф а н я. Быть или не быть — вот в чем вопрос. — Она уходит, потом возвращается к Вите, целует его, говорит: — Мне страшно.

Появляются еще четыре монтировщика. Склоняются над лежащим висельником, ужасаются, трясут головами. Двое лезут на колосники, продолжая ужасаться.

Витя Уткин начинает рассказывать:

— Я пришел, он на штанкете висит, ну я его и снял. А Бориска говорит…

Двое лезут вверх, включают механизмы, опускающие и поднимающие театральные задники.

— Осторожно головы! — кричит монтировщик, нажимая на кнопки.

— Осторожно головы! — эхом отражается его голос сверху.

Декорация белого сада уплывает вверх.

Опускается черный задник.

Приподнимается и вновь опускается.

Опускается белый задник.

Образуются бело-черные коридоры из движущихся вверх-вниз задников.

Прибегает актер. Останавливается над трупом. Ужасается. Потрогав руку, вскрикивает:

— Холодная, как лед!

Заплакав, убегает.

Витя ему рассказывает, догоняя:

— Я пришел. он на штанкете висит. Я штанкет опустил…

Подходит еще актер. Молча смотрит. Уходит. Подошедший артист с усами Сальвадора Дали поставленным голосом трагически поет оперную арию про «холодные ручонки, которые надо согреть»… Усатый актер уходит со сцены, продолжая петь. Две-три группки работников театра, перешептываясь, пантомимически выражают свое отношение к происшествию.

Монтировщики Юра и Игорь идут парочкой вдоль сцены, вдоль наполовину перекрывающего их снизу приспущенного задника. Останавливаются над перекрытым задником трупом. Смотрят неподвижно, одинаково склонив головы.

Лицо мертвеца закрыто кружевным жабо. Рука отодвигает кружево. Затем другая рука возвращает кружево на место, закрывая искаженное лицо.

Юра и Игорь стоят, одинаково склонив головы. Потом одновременно, как Бобчинский-Добчинский, зажмуриваются, трясут головами, отворачиваются, хватают нечто, скажем, бутафорскую колонну, несут и быстро, оживленно разговаривают.

И г о р ь. Юра, ты почему опаздываешь? Вечно ты сачкуешь!

Ю р а. Да ты понимаешь, Игорек, завел вчера будильник…

И г о р ь. Ладно, ладно, уж ты такой сачок, я же тебя знаю и всех твоих корешей до седьмого колена. Ты ужасно хитрый жук — работать не любишь.

Слышны голоса:

— Ни хера себе! Это же Борисов! Что с ним, набухался, что ли, с утра? Надо глаза ему закрыть.

Периодически к каждому подходит какая-то бухгалтерша со словами: «Распишитесь».

— Это на венок?

Несущих колонну Игоря и Юру перекрывает движущийся задник. Снизу видны их марширующие ноги.

А Витя Уткин произносит свое сообщение. Подбежав, некоторое время идет рядом с ними, пока их лица не перекрыло полотнище задника.

— Я пришел… Он на штанкете…

— Надо закрыть веки! А какого цвета глаза у него?

— У него линзы. Голубые.

А Бориска подметает и делает замечания о законности происходящего, об отпечатках пальцев… Периодически и поочередно всех перекрывают движущиеся черные и белые полотнища задников. Иногда видны только ноги, иногда только головы, иногда только голоса слышны из-за полотнищ. Полотнища разных цветов. Некоторые сетчатые, полупрозрачные…

Прожектор из глубины зала прошелся лучом по темному зрительному залу. Ряды стульев, накрытые защитными чехлами, таинственны, как саван. Прожектор, балуясь, уперся в чье-то лицо на сцене. Это Витя Уткин распутывает какую-то сетку. Прожектор, как солнечный зайчик, бьет в лица монтировщиков, погрузившихся в рабочий процесс установки декораций.

Юра с Игорем несут вдвоем бутафорское плоское дерево. Идут вдоль движущихся цветных полотнищ задников. Юра на ходу обрывает волочащиеся по полу матерчатые и веревочные отростки, изображающие древесные корни. Проходя мимо Вити Уткина, Юра воровато оглядывается.

В и т я. Рви, нечего им телепаться. Еще когда делали, я сказал, что оборву. Если я сказал, так и будет.

И г о р ь. Это правда. Если Уткину декорации не нравятся, они долго не протянут, все побьет-поломает.

В и т я. И прав буду: не умеют делать, не хрен браться.

Слышен начальнический голос Владика:

— Витя Уткин, черт побери! Куда ты, собака такой, заховался?

Прожектор вылавливает еще и еще лица: Юра, Игорь, Владик, бригадирша, Борис… Реакции на луч разные. В основном раздраженные.

Витя Уткин бормочет себе под нос, отвечая запоздало начальнику

Владику:

— И чего ты орешь с утра? И чего тебе охота? Видно, жена не так дала.

Луч прожектора, как циркуль, описывает круг по зрительному залу, захватив фигурки двух капельдинерш, снимающих чехлы со стульев.

Монтировщики стоят рядком и привязывают бантиками полотнище задника к штанкету. А сзади продолжается движение опускающихся-поднимающихся полотнищ разных цветов. Кто-то тащит станки.

Ю р а. Я как чувствовал. Видишь, Игорек, спешить на работу никогда не нужно. Да, Витек, теперь тебя затаскают, показания будешь давать. Нечего на работу первым приходить. А я думаю, что это у меня с утра настроение приподнятое, вроде и не праздник сегодня. Я думал, что Витя спрятался и сало потихоньку жрет, а он отличился.

В и т я. А что, я поесть люблю. Если в меру, то чего не поесть, а хоть бы и сало, правильно я говорю? Быть или не быть — вот в чем вопрос.

И г о р ь. Так, Витя, кончай базланить, мне на тебя смотреть противно, на твою дебильную рожу. У меня руки чешутся, когда тебя вижу. Какой-то ты бесчувственный!

За их спинами появляется женщина-бригадир.

Ж е н щ и н а — б р и г а д и р. Все в сборе, ну какого стоите? Витя, вяжи задник, Игорь, выноси станки на передний план, Юра, иди с Игорем, выносите станки…

Бригадирша уходит.

Появившийся Владик говорит появившемуся рабочему Карасеву.

В л а д и к. А ты чего? Беги, переодевайся, уже полдевятого, не успеем поставить — вон и будет, как вчера. Ну, какого черта стоите? Бантики впятером вяжете. Витя, ты вяжи, а вы выносите станки.

Ю р а. У нас в театре горе, и я размышляю… (Берет Владика за локоть и ведет его к лежащему телу.) …Размышляю, переодеваться мне окончательно или не стоит по этому случаю. Надо полагать, спектакль отменят.

Игорь присоединился к ним. И Карасев стоит склонившись в горестной позе, качая головой.

И г о р ь. Я переоделся. Окончательно.

Ю р а. Борисов повесился. Вот лежит.

И г о р ь. Витя его снял.

В л а д и к. Ё-мое! В милицию надо сообщить. А в дирекции знают?

И г о р ь. Бориска бегает. Он любит языком молоть, теперь веник в руки нескоро возьмет, пока всем не раззвонит.

Б о р и с к а (подметая). Я веник из рук не выпускаю.

В и т я (привязывая задник). Я пришел. А он на штанкете висит. Ну, я его и снял. А Бориска говорит, не надо было…

Бориска-уборщик снова вступает с Витей в пространные выяснения правил поведения свидетелей, зацепив также темы надругательств над трупом, ложных показаний и презумпции невиновности.

Владик и женщина-бригадир, которая подошла к стоящим над трупом, говорят властно, будто вердикт выносят.

Ж е н щ и н а — б р и г а д и р. Так. Я, как бригадир, считаю, что спектакль никто отменять не будет. Все билеты проданы. Мы не можем уронить честь театра. Работайте, не стойте!

Опять уходит.

В л а д и к. Я, как завпост, считаю: тело пусть лежит, пока милиция не приехала, оно нам не мешает. Работай! Не стой!

Ю р а. Как это «не мешает»? А станки из кармана через него таскать? Я что, прыгать должен, как архар?!

В и т я. Я всегда говорю: нечего спешить… (Распутывает и привязывает сетку, обращается к стоящим издалека.) Я люблю спокойно, без нервов, потихоньку. Зачем свою жизнь гробить? А ты, Юра, трепло. И ты, Игорь — трепло. Я всегда тебе это говорю.

Ю р а (Вите). Ты чьих будешь?

В и т я. В смысле?

Ю р а. В смысле у меня вопросов нет.

В и т я. Приедут, уберут тело.

И г о р ь. Когда ты заткнешься! А?! Виктор?! Я сегодня не в духе, мне очень хочется дать тебе по жирной морде.

В и т я. Я молчу, молчу, я только говорю, что не надо гнать картину, все успеем, а ты еще молодой, я в твоих годах уже был, а ты до моих еще доживи. Миролюбивым надо быть.

В л а д и к. Игорь, кончай, к Вите не приставай, делай свое дело, он свое. Вот бесчувственные!

Они переходят то и дело с криков на шепот и обратно.

Игорь и Юра носят и монтируют части декорации. Постепенно возникает некая конструкция. Разговор продолжается.

И г о р ь. Может, я слабонервный, может, вид покойника лишает меня способности к созидательному труду?!.

Карасев в это время, откинув кружево с мертвого лица и тут же прикрыв, прижимает ладони к своим глазам и, содрогнувшись, уходит.

В л а д и к. Не морочь мне, Игорь, помидоры. На прошлой неделе вы с Юрой гроб со старушкой с седьмого этажа выносили, а сейчас нервы сдали, да?

Юра и Игорь продолжают монтаж декорации. Они говорят шепотом, периодически пресекая громкий разговор, шикая друг на друга.

Ю р а. Владик, ты не прав: за деньги — это же совсем другое дело. Если ты мне выдашь единовременную прибавку к жалованью за работу рядом с покойником, я готов сгореть на работе.

В л а д и к. Юра, ты бы лучше помолчал, ты все равно мне два дня должен — у тебя прогулы.

Ю р а. Так я же болел.

— А где больничный лист?! — подхватывает, присоединяясь к нападающему Владику, вновь появившаяся женщина-бригадир. — Где больничный лист?! Ты мне его уже месяц несешь.

Ю р а. Я принесу. У меня есть справка.

Ж е н щ и н а — б р и г а д и р. Засунь эту справку себе под хвост. Ее в бухгалтерии не примут, нужен бюллетень.

В л а д и к. А я тебя, между прочим, за эти дни протабелировал.

Ю р а. Тише! Я верну эти деньги, а рядом с покойником работать не обязан. Я не в морг нанимался.

Ж е н щ и н а — б р и г а д и р. «Хочу, не хочу», а ты, Юра, лучше пиши заявление и катись — я не держу.

Ю р а. С какой стати? Мне здесь нравится.

И г о р ь. Юра, ну как ты взял? А? Я тебе тысячу раз говорил: если я внизу беру левой, то тебе, наоборот, правой нужно брать.

Юра пятится, оглядываясь. Они с Игорем что-то волокут, препираясь и между собой, и с начальством.

Ю р а. Вечно я делаю все не так: то не так, это не так… Пусть Уткин носит, ишь, хитрюга, сеточку распутывает…

И г о р ь. С ним я не ношу, он мне все руки побил. И всегда нарочно.

В и т я. Игорь, не шуми, сядь, покури, пососи соску.

Игорь в ярости бросает предмет, который они с Юрой волокут. Юра вопит от боли. Все на него шикают.

И г о р ь (не обращая внимания на Юру, кричит Вите). А тебя не спрашивают, заткни пасть, недоносок!

Ю р а (растирает ушиб, говорит задумчиво). У Вити лицо странное. Он мне чем-то напоминает неандертальца: низкий лоб, большие уши, глубокие носогубные складки и выражение лица добродушно-животное. И при этом — парадокс — он красив.

Витя слушает, загадочно улыбаясь. Улыбка Джоконды.

На сцене снова Фаня-реквизитор. Путается под ногами, обращается опять к Уткину.

Ф а н я. Ну, Витенька, ты же хороший!

В и т я. Да, я хороший.

Ф а н я. Ну, Витенька, посмотри, может, найдешь цветочек?!

Ю р а. Фаня, как вы можете перед лицом вечности с такими пустяками приставать у тела покойного. Это неприлично, такая мелочность.

Ф а н я. Господи боже мой, он все еще здесь? Пойду погляжу на него еще раз. Так неприятно. Даже представить себе не могу.

И г о р ь. Да вы же чуть не наступили на него только что.

Ф а н я (открывая лицо мертвого). Витя, может, вы его на цветок положили? Я чувствую, мне кажется, он где-то тут… цветочек.

В и т я. Нет. Здесь и не ищите.

Ф а н я. Как же не искать? Скоро спектакль начнется, что я Тане дам? Это же скандал.

В и т я. Вчера надо было, это не мое дело, до меня не касается.

Бориска-уборщик метет рядом с Витей. Смотрит на Витю пронзительно, всякие знаки-намеки делает, улыбки и гримасы изображает. Удаляется подметая. Витя отворачивается и уходит за кулисы.

Фаня стоит над телом. Рядом актер.

А к т е р. Красивая смерть — жить и умереть на сцене. Это, безусловно, его лучшая роль. Он висел при шпаге?

Ф а н я. Ну что ты, я за реквизитом очень внимательно слежу. Шпагу я у него еще после первого акта забрала.

Появляется Витя с бумажным цветком, воткнутым в вязаную шапочку. Фаня смотрит с улыбкой восторга.

В и т я. Фаня, на, больше не теряй!

Ф а н я. Витенька, умница, я же всегда говорю, что ты хороший, милый мальчик! Ты самый здесь хороший. Самый лучший.

В и т я. Да, я милый. Актер с усами Сальвадора Дали снова здесь и исполняет арию Хозе про цветок, который ему подарила Кармен и который он хранит в тюрьме. Продолжая петь, он уходит со сцены.

В т о р о й а к т е р. Витя, кто вчера делал перестановку в седьмой картине?

В и т я. Не знаю.

В т о р о й а к т е р. А кто же знает?

В и т я. Может, Игорь делал, может, Юра. Это меня не касается, я не мебельщик, мне за это не платят.

В т о р о й а к т е р. Сколько может продолжаться этот бардак? Когда это кончится? Мне опять поломали всю сцену, надо мной же зритель смеется.

В и т я. Не бери в голову, ничего страшного не случилось.

В т о р о й а к т е р. Как, ничего страшного? Я же чуть не упал, у меня серьезная роль, смех в зале — им палец покажи, они смеяться будут, а я чуть не растянулся. Я вас сколько раз просил не ставить мебель на проходе!

Появляются две актрисы: полузагримированные, полуодетые. Они склоняются над трупом. Ужасаются. Плачут.

Увидев Юру, недовольный актер переключается на него.

В т о р о й а к т е р. Юра, ты почему вчера кресло не убрал с прохода?

Ю р а. Я не успел, я не могу везде успеть. И почему ты всюду суешься, я же не говорю тебе, как играть роль?

В т о р о й а к т е р. Но я расшиб колено, так же нельзя.

Ю р а. Под ноги смотреть надо.

В т о р о й а к т е р (уходя). Чтобы это было в последний раз! Неужели трудно убрать с дороги!

Ю р а. Кретин, все над ним смеются. Всегда все виноваты, только не он.

И г о р ь (присоединяясь). Бездарность, самомнение! Я заметил: хорошему актеру ничего не мешает. Борисов был хороший актер, в нашу работу никогда не совался.

В и т я. По-моему, он актер ничего, неплохой.

Ю р а. Кто неплохой? Борисов?

В и т я. И этот, и Борисов. Оба неплохие.

И г о р ь. А тебя никто не спрашивает, закрой рот.

Произнеся эти слова, Игорь бросает работу, достает сигареты и уходитсо сцены. Юра тоже сразу бросает работу и уходит вслед за ним в кулисы, предварительно обратившись к Вите с загадочным вопросом.

Ю р а. Ты чьих будешь?..

В и т я. Я?

Уборщик Бориска вновь возле Вити Уткина. Смотрит умильно. Говорит обиняками и все с подоплекой. Подметает кругами. Блаженствует.

Б о р и с к а. Что-то милиция не едет. А с другой стороны, куда им спешить — он все равно уже мертвый.

Витя стоит угрюмый. Фаня, с цветком, уходит за кулисы в полутьму, оглядываясь на Витю и повторяя: «Ты самый-самый здесь лучший!»

Заинтригованный Витя следует за ней в реквизиторскую. Тут стоят большие, в человеческий рост, нарисованные копии знаменитых ню (Энгр, Кустодиев, Кранах…). Последняя — толстая немолодая женщина… И Фаня неожиданно выступает из-за картины. Она раздета. Улыбается. Витя весело хохочет.

Костюмер Катя и ее помощница Верочка стоят над трупом. В руках, прижатых к груди, кипы сверкучих тюлевых юбок, сборчатых и оборчатых. Обе с сосредоточенным острым любопытством, тараща глаза, смотрят в лицо мертвого актера.

К а т я (тихонько, торжественно и монотонно, как причитание). Какие люди уходят. Хорошие люди прибираются потихоньку. Хорошие люди долго не живут. Его любимая роль… возвышенный человек был. Мы влипли… Верочка, что же нам теперь с костюмом герцога делать? Борисов в нем повесился. Звонили Евдокимову, он репетировал дубль, а что ему надеть? Завтра утренний спектакль! Сколько раз я вам, Верочка, говорила, пока все не переоденутся, пока костюмы не соберете, на плечики не повесите — нельзя домой идти. Тысячу раз проверь, все пересчитай. Я сорок лет в театре, а такой накладки ни разу не было.

Она плачет.

В е р а (не отрывая взгляда от лица покойника). Да, я виновата, я во всем виновата, и в том, что Борисов повесился, я тоже виновата.

Тоже плачет.

К а т я. Верочка, не надо передергивать. Я хотела сказать, что вы виноваты в том, что он повесился в костюме. По вашей небрежности.

Плачут.

Ю р а (появляясь в курилке). Я допускаю мысль, что покойный, как натура артистичная, может, и не стал бы вешаться в своей повседневной прозаической одежде. Игорь, дай сигаретку.

И г о р ь. А твои где? Вечно ты стреляешь.

Ю р а (ласково обнимая его). Игорек, ты же знаешь, я не курю.

И г о р ь. Так какого тебе надо?

Ю р а. Да я только здесь на работе курю и, между прочим, вчера пачку «Мальборо» купил, друзья пришли вечером и выкурили.

Курилка — это такое место на лестничной площадке. Театральный люд курсирует, циркулирует вверх-вниз. Кто-то приостанавливается, кто-то пробегает, кто-то сидит на ступеньках.

Появляется уборщик Бориска.

Б о р и с к а. Уф, всех обзвонил, всем сообщил, милиции нету еще?

Мужички, кто даст закурить, я свои наверху оставил. А где мой любимый Витюня?

Витя, как призрак, возникает в дверном проеме. Он распутывает моток веревок.

В и т я. Я здесь, где же мне еще быть.

Б о р и с к а. Я тебя не заметил. Ты наблюдаешь за мной, Витюня, ты следишь?

Ю р а. Он трудится, да, Витя? Он распутывает запутанное.

Б о р и с к а. Он дождется, когда я его распутаю. Витя — он такой проказник, я всем расскажу, Витя, как ты с Борисова снимал это самое, ты знаешь, о чем я говорю, Витек?

В и т я. Бреши, бреши, что было — то было, а чего не было… придумать можно что угодно, правильно я говорю?

И г о р ь. Витя, а может, это ты его повесил? Кто тебя, тихаря, знает? Шутка. Мрачная шутка. Черный юмор.

Появляется Владик.

В л а д и к. Чего расселись, еще задник цеплять и станок неправильно выставили, давай шевелись. Пришел на работу — работай, не хочешь, уходи отсюда, я не держу, желающих хватает.

Владик так же быстро исчезает, как и появился.

Все встрепенулись, кинулись к рабочим местам. Только Игорь и Юра, которые, обозначив первый порыв, как пловцы в фальстарте, возвращаются к насиженному подоконнику.

Ю р а. Слышь, Игорек, сегодня Федя-плотник должен из отпуска прийти, интересно, он про петуха знает или нет?

И г о р ь. Конечно, ему уже донесли сволочи.

Ю р а. Ну, нас никто за руку не поймал, можно отпереться, сказать — куница задушила, было же так один раз, невезучий он какой-то: то куница, теперь мы.

И г о р ь. Саша все видел, он возле автобуса возился и в щелочку ворот нас засек, только добежать не успел, шестерка. Парадный закрыт был, а пока он до служебного вокруг доковылял… Если этот козел будет приставать — отпирайся. Ух, как я его ненавижу! «Я сидел в зоне! Я сидел в зоне!» Наколок наделал, мужик.

Ю р а. Развел здесь подсобное хозяйство, деревню вспомнил, дома места мало. А все же ловко получилось. И пожарник, этот поц, сейчас бегает, я, говорит, видел из окна второго этажа, как они петуха заманивали, а когда ты с портфелем мимо него прошел на проходной — он даже не пикнул.

И г о р ь. Он и подумать не мог, что в портфеле петуха можно вынести. Тупой, ну и идея, конечно, гениальная…

Ю р а. И как быстро управились — за сорок минут на базар и обратно — оперативность.

И г о р ь. Это ерунда. Наш сейф в бытовке знаешь? Так вот, Алик у нас работал, толстый. Всегда запирал. Принес однажды плакаты — рок-группы разные. На другое утро отпирает — их нет.

Ю р а. Твоя работа?

И г о р ь. Ну а помнишь, кусок паласа пропал с авансцены? А бросились все у себя проверять — и зеркала нет в гримуборной!

Ю р а. Тоже ты?

И г о р ь. Не, зеркало Алик давно унес, а хватились только сейчас, когда Владик палас утащил.

Ю р а. Ну вы и шпана!

И г о р ь. А бархата красного сколько было! Теперь лежит кусок — одна видимость. Владик его от всех прячет, ждет момента подходящего.

Ю р а. Сейчас, по-моему, самый момент и есть. Покойник на сцене. Приедут менты, начнут всех таскать, тут пищи для разговоров на неделю, можно под шумок даже занавес вынести.

И г о р ь (философски). Да… Есть вещи вечные — скажем, воровство. Хоть при советской власти, хоть при какой… рука свое берет…

Внезапно возникает завпост Наталья Николаевна.

Н а т а л ь я Н и к о л а е в н а. Чего расселись, еще задник цеплять и станок неправильно выставили, давай шевелись, пришел на работу — работай, не хочешь — уходи отсюда, я не держу, желающих хватает.

Быстро покидает курилку.

Юра и Игорь бегут тоже.

Пока они тут болтали, усатый актер с нотами в руках пел хоровую партию из «Кармен». Он остался один в курилке и продолжает петь.

В оркестровой яме собираются музыканты.

Настройка инструментов.

Главный осветитель на сцене дает команды по установке света: куда какой луч направить, узкий или широкий, какого цвета фильтры…

Уже громоздится высокий станок — четырехметровая конструкция. Монтировщики подвязывают, цепляют крючками деревянный щит.

Крики: «Опусти двадцать пятый и двадцать шестой… Подымай!.. Правей! Левей! Выше! Ниже!»

Кто-то лезет на конструкцию, приставив лестницу…

Опускают щит, стараясь точно попасть в проем станка помоста…

На сцене резко гаснет свет.

Г о л о с Б о р и с к и. Черт возьми, мне надо подметать, и ничего не видно, что за дела!

Г о л о с Т а и — о с в е т и т е л я. А мне какое дело, пора проверять свет — у нас мало времени, сцена должна быть готова!

Г о л о с Б о р и с к и. Таечка, ты что, не в курсе? Тебе на проходной не сказали? Такая беда, такое несчастье! У него же никого нет. Даже сообщить некому…

Свет на сцене загорается. Затем в течение некоторого времени меняется группа прожекторов: то из правой ложи, то из левой, яркий, очень цветной, временами снова тьма.

Юра и Игорь что-то городят, у них не получается.

Б о р и с к а. Что-то милиция не едет. А с другой стороны, куда им спешить — он все равно уже мертвый.

И г о р ь. Витя, куда идет эта вставка? Этот щит от какого станка?

В и т я. Не знаю, не знаю, сам должен знать.

И г о р ь. Вот сука, знает же, но никогда не подскажет. Он эту сетку теперь целый час цеплять будет.

В и т я. Ну иди ты цепляй, ты же не знаешь куда, тебе бы только ругаться.

Ю р а. Вот гнида, так и хочется дать в обратку. Представляешь, Витя, как я могу тебя припечатать? (Изображает со смаком боксерский прием.) Ты влипаешь в стенку и так, медленно, схватившись за живот, сползаешь…

Он показывает, как медленно-медленно сползает Витя.

В и т я (тоже показывает, балуясь). Сползаю-сползаю…

Ю р а. Ну что, Виктор, давай подеремся? Ты чьих будешь? А? Кстати!

Витя, Юра и присоединившийся к ним Игорь сползают, валяются, дурачась.

И г о р ь. Нет, Витя драться не любит. Не любишь ведь, ну скажи?

В и т я. Я ничего не говорю, я говорю, что меня лучше не трогать.

Медленно осматривая сцену, выходит помреж.

П о м р е ж. Что такое, ребята, уже зрители в зале, а сцена не готова. За-крывайте занавес!

Зрителей впускают в зал.

Закрывается занавес.

П о м р е ж. Владик! Владик! Где Владик? Где Владик?! Где завпост?! Где Наталья Николаевна?! Ну куда это годится, я так больше не могу! Сегодня пишу на вас рапорт, пусть разбираются, пусть решают, что делать, мне это уже надоело. Витя, почему задник не загружен, почему мебель не на месте?

В и т я. Все будет в порядке, все успеем, спешить не надо.

Ю р а. А я бы вообще сегодня спектакль отменил. Нужно объявить день траура.

П о м р е ж. Вы ничего не понимаете, вы чуждый театру человек! Что бы ни случилось в театре — представление должно состояться! Смех сквозь слезы — вот главный принцип театра. Зритель ни о чем не должен догадываться. Мы в войну выходили на сцену голодные, падали в обморок от усталости, гримом скрывали следы истощения. Я убежден, покойный на нашем месте поступил бы так же. Актеры потрясены случившимся, но никто, я подчеркиваю, никто не отказался выйти на сцену.

И г о р ь. Война давно кончилась, и если на полчаса задержим начало, это не трагедия. Главное для зрителей — нормальная работа буфета… «Вы любите ли сыр?» — спросили раз ханжу. «Кушать да, а так нет»…

На крики помрежа пришли бригадир и завпост.

Говорят наперебой: «Юра, собирай третью картину. Игорь, иди наверх, перебрось черную кулису…»

Ю р а. Я не помню, что куда идет.

Б р и г а д и р. Все ты помнишь, ты просто лентяй!

Ю р а. А вдруг я не пришел, умер, заболел, что тогда? Мое дело маленькое: бери больше — неси дальше. Ну не могу я запомнить, не могу, а вы начальники!

Б р и г а д и р. Мне такие работники не нужны, ты в театр пришел работать. Не можешь — собирай манатки и катись к чертовой бабушке!

Ю р а. Я работаю. Вот Уткин, сачок, ни хрена не делает. Чуть нести нужно что потяжелее, он в уборной засядет, и кричи не докричишься. Разве не так, Витя? Ты, наверное, там онанизмом занимаешься, здоровья избыток ликвидируешь?

Б р и г а д и р. Витю не трогай, я с ним пятнадцать лет работаю. Таких, как ты, знаешь, сколько промелькнуло! Сотня. И вкалывали не так, как сейчас: мы вдвоем за час декорацию ставили.

Ю р а. А мне какое дело?

Б р и г а д и р. Хватит трепаться, работай, работай, не стой!

И г о р ь. Владик, смотри кулису, хватит? Или еще подтянуть?

В л а д и к. Правый край чуть отпусти. Вот так. Хорош.

Б р и г а д и р. Я звонил в милицию, они говорят, что уже выехали. Я прямо не знаю, сорок минут прошло. Витя, полезай на колосники, там тросик с блока соскочил…

Витя Уткин покидает их и лезет на самую верхотуру… Все выше, выше, выше…

Бригадир хотел было отойти, но возвращается к монтировщикам.

Б р и г а д и р. Юра, Игорь, я чуть не забыл, Федя вас спрашивал, говорит, если попадетесь, он вам шеи свернет. Вы его петуху шею свернули, а он вам скрутит. Я в это вмешиваться не хочу, я вас предупредил. Можно это дело уладить, если вы ему петуха купите — так он просил передать.

Ю р а. Я материально не могу себе позволить купить ему петуха, тем более что за руку он меня не поймал.

Начальники уходят.

Юра и Игорь стоят в задумчивости, чешут затылки.

Высоко над сценой деревянная решетка колосников, паутина тросов, перекинутых через блоки. Витя ходит по балкам, перешагивая аккуратно, чтобы не запутаться. Смотрит вниз на сцену.

Бориска метет белоснежный половик; разогнулся, потер поясницу, огляделся вокруг, подзывает Юру и Игоря.

Б о р и с к а. Мужички, идите сюда, что я вам расскажу по секрету! Пришел я утром раненько… Смотрю… Висит актер Борисов… Бегу, звоню в милицию… Возвращаюсь, гляжу и вижу…

Витя на колосниках весь внимание.

Б о р и с к а (продолжает). …Виктор Уткин! (Указательный палец Бориса уперся вверх, точно направленный в лицо Вити… Витя даже отпрянул…) …Он, Виктор Уткин, вышеупомянутый… актера Борисова из петли вынул, на полу его разложил, на руку его ногой своей наступает и кольцо золотое с камушком драгоценным с его пальца безымянного снять хочет… пытается. Вот.

Бориска вздохнул удовлетворенно, избавившись от гнетущего груза тайны.

Витя стоит над ними, вертит в руке маленький молоточек.

Ю р а. Вот гнида! Дурак, а хитрый!

На сцену тихо вышел Федя, высокий и могучий мужчина; он подошел сзади и схватил Игоря и Юру за шиворот.

Ф е д я. Что же это, ребята, вы херней занимаетесь, а? Я птицу выкормил, ухаживал за ней, а вы мне в душу харкнули.

Бориска с радостной улыбкой принимается в который раз мести белый половик, делая вид, что конфликт на сцене его не интересует.

Витя на колосниках. Он держит молоток двумя пальцами, прицеливаясь и осторожно перемещаясь за Бориской, и когда тот зафиксировался на секунду неподвижно, прислушиваясь, Витя Уткин отпустил молоток. Попал точно в темя.

Бориска лежит на полу. Юра, Игорь и Федя, который держит их за шиворот, обалдело смотрят вниз на лежащего… потом вверх…

Сценический круг сдвигается с места и едет, разворачивая конструкцию. Декорация, как избушка на курьих ножках, стала к лесу передом.

Из-за кулис выходит приехавшая наконец оперативная группа.

Висельник на кругу подъезжает прямо к их ногам.

Пульт помрежа за кулисами.

П о м р е ж. Начинаем первый акт. Осветитель, Тая, убираем свет в зале!..

В зрительном зале свет медленно уходит, зрители погружаются на несколько секунд в темноту.

Осветительская ложа. В полнакала загораются юпитеры.

Один юпитер включается.

Второй юпитер…

Третий…

Разноцветные их лучи расцвечивают занавес.

Г о л о с п о м р е ж а. Витя, давай занавес.

Работает лебедка. Наматывает трос.

Первый занавес раздвигается. Авансцена ярко светится. Одновременно опускается задник, изображающий фасад дома. Помреж выглядывает от своего столика в кулисах и громким шепотом в микрофон восклицает.

П о м р е ж. Что такое?! Сцена не готова! Закройте занавес!

Первый занавес судорожно дергается туда-сюда… В конце концов закрывается.

Открывается дверь из фойе в зал; появляется тень Ведущего, а потом и он сам. Включается прожектор, сопровождая его движение.

Он идет по проходу к сцене.

В е д у щ и й. Новогодняя ночь! Снег!..

Снег начинает идти в зале. Оживление зрителей.

В е д у щ и й (взбираясь на сцену). Встреча с женщиной жизни… Или тоска по ней… История о дряхлеющей мощи и красоте…

Первый занавес открывается. На фоне второго черного занавеса освещается новогодняя елка.

Под елкой две девушки. Одна блондинка, другая брюнетка. Они то возбужденно разговаривают, то молча стоят, поникнув, пока их не отвлекает шум ветра.

Луч, освещавший Ведущего, гаснет.

Девушки, неподвижно стоявшие, воздевают руки к елке.

П е р в а я д е в у ш к а. Слушай, наверное, это его душа отлетела. Как шумит красиво!..

В т о р а я д е в у ш к а. Жалко его. Жалко его. Все-таки это был конец самого великого мужчины на свете. По крайней мере, так говорили все его женщины. Они были самыми красивыми женщинами в городе, пока и он, и они не состарились. Моя мама мне признавалась, что у него был самый-самый член в мире!.. Да, мой папочка…

Некоторые слова девушка произносит громко, другие, которые кажутся ей непристойными, — на ухо подруге.

П е р в а я д е в у ш к а. И какой неожиданный финал! Ах, как шумит красиво! Это ветер?!

И их ангельские лица затуманились.

Елка уплывает вверх. Девушки уходят за кулисы.

Черный занавес открывается, и Ведущий опять в луче света идет по сцене. В е д у щ и й. А началась история в тот день, когда в квартиру «самого великого мужчины» внесли очередную, долгожданную, им же заказанную картину. Это копия «Обнаженной» Кустодиева…

В монолог Ведущего вклинивается музыка. Музыканты играют вступительную часть к арии Каварадосси из оперы Пуччини «Тоска».

По лестнице вверх несут картину.

Она плывет, просвечивая сквозь ажурное решетчатое ограждение и перила…

Разворачивается на маршах лестницы…

В е д у щ и й. Он давно ей подобрал место. Теперь он мог сидеть за столом, смотреть в окно и переводить взгляд на «Обнаженную»…

Занавес открывает декорацию «Фасад дома». Ведущий в луче света движется вдоль рампы на фоне декорации.

В е д у щ и й. Звали его Андреем Андреевичем. Деньги у него были. Огромная квартира… Огромная… Вот его окно!

Он указывает рукой. Зажигается окно на уровне второго этажа. Силуэт мужчины в окне… Мужчина причесывается. Переодевается… Бреется… Берет телефонную трубку, стучит по рычажку.

В е д у щ и й. Про его мужские достоинства и победы ходили когда-то легенды, но теперь он жил один и страстно мечтал встретить «женщину своей жизни»… (Останавливавется перед декорацией дома.) Единственным его утешением была дочь, которая на свою беду жила в том же доме… Вот ее окно!..

Указывает на окно дочери. Окно зажигается.

Силуэт дочери в окне. Это брюнетка, одна из девушек, которых мы видели у елки. Оставив на подоконнике только что звонивший телефон, она уходит вглубь, к балетному станку и делает балетные упражнения.

В е д у щ и й. Ее мать, на которой когда-то, давным-давно — Андрей Андреевич не мог даже вспомнить, как давно, — он был женат, в этом году как-то незаметно для него она, всегда любившая его, умерла. Осталась красавица дочь Маша. В этот день, когда ему принесли картину, он позвонил ей. Вот ее окно!..

Дочь Маша берет трубку.

— Что делаешь? — спрашивает она.

Маша ходит по своим комнатам; делает балетные упражнения, вытирает пыль, курит, что-то дострачивает на швейной машинке, украшает елку. Трубка зажата между плечом и ухом.

— Что делаешь, спрашиваю я. — Алё… Ты меня слышишь?

У Маши в комнатах много игрушек, кукол, всяческая мишура.

В своих смежных анфиладных комнатах отец тоже ходит с телефонной трубкой и чашкой в руках.

Лежит на ковре собака.

Два человека вешают горизонтальную картину с «Обнаженной» на стену.

— Что делаю? — переспрашивает отец. — Сижу, пью чай, смотрю в окно, смотрю на нее, — говорит он загадочно.

— На кого? — спрашивает дочь, в сложной балетной позиции у балетного станка не оставляющая трубку.

— На нее. Мне ее сегодня принесли. Она готова. Висит на стене. Вот сейчас смотрит на меня. С ней даже можно разговаривать. Она очень красива.

Не хочешь ли прийти посмотреть? Двое возятся с картиной.

— Это твоя картина, что ли? — спрашивает опять Маша, изогнувшись в балетно-акробатической позе.

— Да. Это моя новая картина. Да. Она красивая. Да.

Он смотрит на картину, указывая на нее пальцем, и вдруг поворачивается в сторону окна.

Его палец еще указывает на картину с обнаженной, а глаза, пристально прищуриваясь, смотрят через стекло окна на…

…сцену театра, где вдоль рампы ходит девочка с собачкой-пуделем на поводке.

В глубине виден заполненный зрительный зал. Падает снег.

Ведущий идет навстречу девочке вдоль рампы. Они оглядываются друг на друга.

В е д у щ и й. Надо заметить, Андрею Андреевичу было лет шестьдесят пять, хоть и выглядел он неопределенно. (Девочке.) Добрый день!

— Добрый вечер! — отвечает девочка и уходит со сцены прямо на улицу в зияющий сбоку просвет двери для доставки декораций.

Там видны прохожие. Там лето. Кто-то поливает из шланга.

— Добрый вечер! — говорит Ведущий.

— Добрый день! — отвечает девочка.

Ведущий спускается со сцены и затем, помахав нам рукой, уходит из зрительного зала в боковую дверь. В зале продолжает идти снег.

Девочка с собачкой ходит по внутреннему нарядному дворику. Заснеженные клумбы. Деревья в снегу. Снег идет и идет.

Горящие гирлянды украшают деревья.

Девочка ходит по дворику. Снег. Лампочки разноцветно мигают.

Девочка выходит из дворика через калитку. Снег. Лампочки.

Девочка с собачкой ходит по улице среди припаркованных машин и прохожих. Некоторые — с елками.

Снег идет. Гирлянды мигающих цветных лампочек вдоль окон противоположных домов.

Девочка с собачкой.

Мужчина у окна. На улице видна девочка с собачкой.

Лестница. Маша поднимается в квартиру отца по винтовой лестнице.

Маша поднимается в квартиру отца по ажурной лестнице.

Идет анфиладой комнат.

Маша пришла смотреть новую картину. Постояли. Отец хлопнул дочь по попе. Маша поспешила сесть на стул. Отец подошел к окну…

…Вдруг оживился.

— Смотри, вот она опять идет.

— Кто идет? — не вставая, вежливо отозвалась Маша.

— Девушка. Девушка, выгуливающая собаку. Она здесь где-то недалеко живет. Скажи, Маша, ты не знакома с ней?

Маша подошла к окну, посмотрела.

— Нет, не знакома.

Отец медленно раздевает Машу. Вернее, только нижнюю половину ее тела. Маша никак не реагирует. Стоит, грызет ногти, смотрит в сторону. Отец сначала берет руку, ласкает пальцы. Она даже откликается встречным движением. Он гладит ее плечо, опускает руку ниже и начинает раздевать. При этом они вяло, сонно разговаривают, как будто ничего не происходит.

Маша повторяет:

— Нет, не знакома я с ней.

— Жаль, я давно уже приметил ее. Она как будто специально ходит медленно мимо моих окон. Нравится она тебе?

— Да она лицо отвернула, не могу понять. Но она слишком молодая…

— Да мне и нужна молодая, хорошо бы сирота, с хорошим лицом, чтобы талия была, грудь стояла… чтобы мыла полы… И вообще, была бы нормальной женщиной… Вообще, я еще не встретил женщину своей жизни, но верю, что встречу. Вот встретил же наш дворник Коля. Пошел выносить мусорное ведро, встретил ее у бачков… Разговорились. Так он домой больше и не вернулся к своей жене. Как был в тапочках, в «тянучках», с ведром — так и пропал. Встретил женщину своей жизни и пошел с ней.

— Ты так хочешь?

— А чего не бывает в жизни! — Отец прищурился. — Вот хочешь жить со мной?

— Ты уже спрашивал.

— Ты не ответила мне.

— Папа, но я же твоя дочь.

— Ну и что? Я же не воспитывал тебя. Я узнал тебя, когда ты была взрослая. И потом, Гёте жил со своей дочерью.

— Нет, — сказала дочь.

Достала из нагрудного карманчика конфету, развернула фантик, прочитала: «Ромашка», съела конфету.

— Иди, — с вялой скукой сказал отец и брезгливо оттолкнул ее плечо.

Маша подхватила одежки и надела трусы.

Он остановил ее, поднял указательный палец и сказал:

— Я в молодости, когда бедный был, с художниками на чердаке жил.

Выпить-погулять любили. Однажды две птички к нам залетели на огонек. Выпивкой прельстились. А дружок мой к ним пристал с требованиями. Они ни в какую. Он взял ножик…

Отец достал из кармана нож…

Маша вздрогнула, отшатнулась, закричала. Отец продолжил:

— Платье на одной задрал — вот так, резинку оттянул — вот так и резанул — вот так.

Отец с размаху разрезал резинку.

Маша убежала.

Взято с сайта журнала Искусство кино