[главная :: идеологии.смерти :: михаэль ханеке: эмигрант]




Диляра Тасбулатова. Михаэль Ханеке: Эмигрант. февраль, 2007

МИХАЭЛЬ ХАНЕКЕ

Наверное, главный эпитет, при помощи которого можно определить творчество австрийца Михаэля Ханеке, - "антибуржуазный". Вот уже который год он смущает смокинговую каннскую публику своими шокирующими драмами, начиная с "Забавных игр" - непереносимого зрелища, с которого сбегали даже закаленные кинокритики. Почти такой же шоковый эффект произвела его "Пианистка", поставленная по роману Эльфриды Елинек, соотечественницы Ханеке. И Елинек, и Ханеке у себя на родине своего рода аутсайдеры, чье творчество вызывает устойчивую ненависть у местных обывателей и особенно у австрийского истеблишмента. Еще бы: оба не устают напоминать своим соотечественникам, прямо или косвенно, что именно Австрия была родиной Гитлера и фашизма как вероучения, оба клеймят самодовольство и тупость правящего класса и никогда не идут на компромиссы. Впрочем, судьба Елинек сложилась более благополучно: после того как она получила Нобелевскую премию, ее оппоненты попритихли. Зато Михаэлю Ханеке пришлось эмигрировать во Францию, где, как он утверждает, "гораздо легче дышится". Видимо, так оно и есть: в Париже австрийский режиссер нашел единомышленников-интеллектуалов, которые понимают его и принимают. При том, что от Ханеке можно ожидать чего угодно: в "Пианистке" он расправился с носителями австрийской "духовности", исполнителями классической музыки, а в своей новой картине "Скрытое" Ханеке впрямую нападает уже на французов, напоминая им некоторые позорные страницы их истории, в частности события 1961 года, в результате которых погибло много алжирцев. Отголоски этих событий отзовутся на судьбе мирной французской семьи. Главный герой, интеллигентный человек, литературовед, в свое время из ревности оговорил взятого на воспитание мальчика-алжирца, родители которого погибли во время алжирской резни. И вот теперь покой его семьи нарушает некто невидимый, снимающий на пленку подробности ее бытования. Снимает и ежедневно присылает кассеты, травмируя несчастных. Интересный метод: трудно различить, когда мы видим съемку, произведенную злоумышленником, а когда - собственно фильм, снятый Ханеке. И только к середине начинаешь понимать, что это без-отказный, более того - символический прием. Режиссура по Ханеке ничем не отличается от вуайеризма, подглядывания, и в конце концов в результате пристального наблюдения способна вскрыть механизм человеческой природы. Возможно, поэтому - несмотря на сопутствующие "Скрытому" скандалы - в Канне картина получила приз за лучшую режиссуру. Корреспонденту "Итогов" удалось встретиться с Михаэлем Ханеке и задать несколько вопросов.

Кадр из фильма "СКРЫТОЕ / CACH"

- Господин Ханеке, на Каннском фестивале многие, особенно представители французской интеллигенции, были смущены вашим фильмом. Кое-кто даже обвинял вас в том, что вы клевещете на страну, которая вас приютила...

- Конечно, это больной вопрос, задевающий самую сердцевину европейской цивилизации. По крайней мере, в том виде, в каком она сейчас существует. Я мог бы сказать, что ни французы, ни алжирцы здесь ни при чем, что это картина о вине и ее последствиях, о личной ответственности каждого перед каждым. И хотя все это тоже есть в моем фильме, алжирский вопрос нельзя снять с повестки дня. Мой герой, которого играет Даниэль Отой, этакий забывчивый и благополучный интеллигент, недаром принимает снотворное и ложится спать, чтобы забыть все, что с ним произошло. Так называемый просвещенный мир поступает точно так же - откупается от третьих стран и полагает, что отныне все в порядке, можно не беспокоиться. Лечь спать с чувством выполненного долга.

- Тем не менее многим показалось, что это уж слишком - возлагать вину за все злодеяния Франции на шестилетнего мальчика, из-за детской ревности которого его названного брата отправили в интернат...

- Если понимать буквально, то, разумеется, это "слишком". Если как метафору - то в самый раз.

- Многих интересует также, кто же посылал эти кассеты? Фильм не дает разгадки.

- Не важно. Но не сумасшедший, это точно. Пусть каждый, кто посмотрит фильм, включит воображение. Я специально не даю никаких разгадок, ни на чем не настаиваю, чтобы у зрителя возникла возможность собственной интерпретации.

- Видео у вас всегда связано с образом насилия. Скажем, в "Видеопленках Бенни" (где подросток подробно записал убийство и агонию подружки с помощью видеокамеры)...

- Видите ли, насилие в современном обществе становится все более безличным, не таким романтизированным, каким его хотят представить некоторые авторы, например Тарантино. Таким же, как эффект ТВ или видео, как трансляции в живом эфире казней, убийств, разгона демонстраций и прочего. Это всего лишь констатация свершившегося факта. Другое дело, что эта констатация порой провоцирует насилие. Между ними существует взаимосвязь, я убежден в этом. А тот мальчик, хладнокровно убивший девочку - чтобы посмотреть, как оно будет, - в каком-то смысле отнюдь не злодей. То есть злодей, который этого не осознает. Он не снедаем ни комплексами, ни чувством потерянности или вины, которую нужно на ком-нибудь выместить. Он пуст, абсолютно пуст. Человек вне морали, до морали. Не обремененный "химерой совести".

- Свято место пусто не бывает? То есть на это святое место, если оно не занято, всегда придет зло?

- Да, это так. К сожалению. И моя задача этот процесс разрастания зла зафиксировать.

- Брр... У меня аж мурашки пошли...

- (Смеется.) Не бойтесь.

- Поскольку я из России, мне немного странно думать, что антропологическая катастрофа, которую вы фиксируете в своих картинах, свершилась, по вашей мысли, именно в Европе. Нам-то всегда казалось, что послевоенная Европа - в каком-то смысле образец гуманизма, добросердечия, сочувствия к малым. И главное - терпимости.

- Мне трудно осознать ваш опыт. Возможно, он еще более чудовищный, чем мой собственный. И тем не менее насчет "терпимости" я бы поостерегся. Моя эмиграция, отъезд из Австрии, - блестящее тому подтверждение. Европейцы бывают терпимыми только до определенного уровня. Когда не задеваешь какие-то важные для них, табуированные вещи.

- Как это делает ваша соотечественница Эльфрида Елинек?

- И она в частности.

- Что, по-вашему, означает Нобелевская премия, врученная Елинек? При том, что культура этой страны какое-то время была в забвении?

- Хотя, как вы знаете, я внутренне порвал с Австрией, мне, разумеется, приятно, что устремления австрийских художников, и Елинек в том числе, так высоко оценены. Что вектор мировой культуры - каким-то неожиданным образом - вдруг сместился в Австрию. Действительно, одно время об Австрии как будто забыли, хотя это страна разветвленной, богатейшей культуры. Самому мне трудно судить, в какой традиции я работаю. Но вероятно, все же в австрийской, в какой же еще? В частности, меня иногда попрекают в отсутствии юмора - мол, австрийцы всегда сумрачны, и, как австриец, свои "диагнозы" я всегда ставлю без тени улыбки. Да, это так, мне не до смеха.

- В жизни вы производите совсем другое впечатление. Пока мы беседовали, вы все время улыбались...

- Это чтобы снять напряжение (смеется).

- Не обидно, что вам в очередной раз не досталась "Золотая пальмовая ветвь"?

- Я отнесся к этому спокойно. Вы же знаете, в таких случаях всегда говорят: мол, фестиваль - это лотерея, игра случайностей и прочее, прочее. Правда, из уст победителя никогда такого не услышишь: скромные триумфаторы просто благодарят, что "оценили их усилия", нескромные хвалят жюри за отменный вкус. И это нормальная человеческая слабость, обычное тщеславие. В этом есть даже что-то трогательное.

Взято с сайта журнала Итоги